Проза → Заговор
Когда я спустился к Бортоломео, он встретил меня несколько холодно.
- Куда вы, сударь, подевались? А тут, с позволения сказать, битый час торчу.
- Обстоятельства – дядя и его фентили.
- М-да, это особенная черта всех дядь – вовлекать молодежь в бессмысленные разговоры.
Я был полностью согласен с этой точкой зрения.
- Кстати, давно ты здесь?
- Такое впечатление, что с начала времен! Я здесь два месяца – или около того. И скажу, что тосквейшего места чем этот ваш Холл не сыскать на всем белом свете. Но самое ужасное это – прости Эдвард – твоя родственница.
- Старушка Мэриэн?
- Увы.
- Я подозревал, что причина твоего дурного настроения моя сестрица, знаешь ли. Она такая вредина, что мочи нет.
Он выдержал паузу, достал сигары. И пока я отрезал кончик и раскуривал свой табак, заявил.
- Она мне просто не дает проходу!
Я подавился дымом и заливисто закашлялся.
- Она… к-хе, к-хе… тебе?
- Да.
- Почему… к-хе, к-хе… в смысле… к-хе… как?
- Очень просто – преследует меня по пятам! Заводит литературные и философские разговоры. Не то что бы она была мне противна, но… Absit invidia verbo [лат. – да не осудят меня за эти слова]… ее нрав не в моем вкусе – упёртый и бескомпромиссный.
- Она вредитель и мелкая пакостница, я бы сказал.
- Да, вполне возможно. И мне – хоть так и не подобает говорить джентльмену – её общество не прельщает.
Мне показалось странным, что молодой и безумно богатый Бортоломео Хардван мучается и бегает по Ортшоу-холлу, вместо того, что бы, так сказать, уйти из сих мест не прощаясь.
- Так поезжай в старый добрый Лондон. У меня там как раз наклёвывается дельце – покупка небольшого клуба «Дедал». Во всяком случае, если биржа сделает свою половину работы и принесет мне немного деньжат.
- Нет, не могу. Мой отец против.
- Хардван Старший? А что так?
- Он говорит, что Лондон меня развращает. И, как он заметил, неплохо будет погостить квартал-другой у его приятеля – твоего дяди Мортимера.
- Вот оно как.
- А про этот клуб Мэриэн мне уже доложила за завтраком.
Я был в шоке. Объясню причину моей временной контузии – покупка клуба была мероприятием секретного характера, о которой ни дяде, ни лицам к нему приближенным знать было незачем. Поскольку дядя – жмот, каких мало – узнает о моем приобретении, то решит, что я вполне способен на материальное самообеспечение. И ни на пятьсот, ни на пять фунтов я рассчитывать не смогу. Поэтому новость была тусклой, но я стиснул зубы и промолчал на этот счет.
- Мне кажется, что у моего папаши планы относительно Мэриэн – продолжал свою мысль Бортоломео.
- Интересно какие… Утопить или задушить?
- Скорее свести нас вместе, как мне кажется.
- А поводом, наверняка, явились дядины капиталы?
- Я в этом уверен, и – уж извини, Эд – твою сестрицу в жены не желаю.
- Это вполне логично. Но, ты можешь не переживать – у моего старикана на Мэриэн свои расчеты. Он, так сказать, преисполнен рвением выдать ее сразу за двоих. За Герберта Торнотта и его деньжишки.
- Ну и парочка вышла бы.
- «Вышла бы»? Ты не уверен в такой возможности… вернее, что такой брак может, я бы сказал, случиться?
- Нет, не уверен. Они совершенно разные люди.
- Приведи какой-нибудь exempli gratia [лат. – пример].
- Ну, Мэриэн курит, дымя как паровой котел, а Герберт, насколько я знаю – язвенник, и потому ведет здоровый образ жизни. Мэри… ну… слаба к алкоголю, а Герберт пьет только виски с содовой.
- И то, последнее время – без виски – поправил я.
- Так или иначе, они не пара. Да и Мэри, как мне кажется, замешана в папином заговоре.
В последнем я сомневался. Мэриэн не умела хранить тайн, даже самых маленьких или, наоборот, имеющих национальное значение – всё доносилось при первом удобном случае. Так что для старика Хардвана было бы ошибкой вводить ее в курс дела. Кстати говоря, именно «развязность языка» Мэриэн вводила меня в ступор при одной мысли о том, что сестрице известен мой страшный секрет клуба «Дедал». Как и от кого она его узнала – для меня была загадка.
Далее все произошло как в той поговорке: вспомнишь кого-нибудь хорошего – и вот он собственной персоной. Только я задумался о Мэриэн, и вот она. Вернее, не совеем она, а старый дворецкий Финчерс с вестью о том, что «молодая мисс Ортшоу» желает меня видеть. Я попрощался с Бортоломео и пошел в южную гостиную, где должна была дожидаться встречи со мной вышеозначенная особа.
Кстати говоря, «южная гостиная» была, так сказать, одной из относительно свежих дядиных причуд. Обычно он, как всякий предприниматель и знатный землевладелец, был скуп на всякие там траты. Но, в один год он выиграл на скачках три раза подряд: первый раз поставил десять фунтов на «Небесного Грома» – двадцать пять к одному; второй раз – весь выигрыш на десять к одному – за «Наполеона»; и третий раз – всё, что получилось – на «Ватерлоо», за которого давали тридцать к одному. Так что в тот славный сезон мой предок на одних только лошадях заработал семьдесят пять тысяч фунтов, полностью разорив тотализатор; а ведь были еще: и неплохие карты, и верные биржевые махинации. Так или иначе, по моим скромным прикидкам, он обзавелся в тот раз минимум сотней полнокровных тысяч фунтов!
И вот у старого хрыча вдруг проснулась благодетель. Он решил навести порядок в родных угодьях: перестелил крыши, купил эту чертову немецкую электрическую динамо, разбил небольшой сквер на северной стороне дома, и построил эту самую «южную гостиную». Она была почти вся из стекла и чугуна, как этакий зимний сад, украшением ей, кстати сказать, служили три конные статуи: две по бокам помещения, одна – над входом.
Именно там и сидела моя родственница. Она сидела за фортепьяно, которое туда переставили, что бы освободить побольше места для гостей. Вообще, гостиная пользовалась малым спросом, и была тихим местечком, где можно было почитать книгу даже в такие суетные дни, как эти, когда по дому носится рой всех мастей: от пэров до лордов. Мэриэн сидела за роялем и играла что-то, знаете ли, такое, что всегда крутится в голове, крутится – а вспомнить не можешь. Правда, как только я вошел – она прекратила свои занятия.
Видок у нее был, я бы сказал, какой-то дремучий. Было видно, что ее что-то гнетет, причем уже довольно-таки длительное время. Я решил, что самым логичным будет – держаться максимально развязано, вольготно.
- А, старушка Мэриэн! Привет, привет!
- Эд, у меня к тебе просьба… вернее, поручение.
Прекрасное начало: не видел сестру год, а она встречает тебя не букетом из алых роз, и даже не простым «как дела», а сразу поручением. Я, надо отметить, даже несколько опешил от такой простоты, но, как истинный джентльмен, вида не подал.
Здесь стоит отметить, то какой особой была моя сестричка. Она, знаете ли, была девушка небольшого росточка с черными, как смоль, локонами и зелеными, будто у кошки, глазами. И надо отдать должное – отличалась прелестным, четким станом. Увы, на этом список ее благодетелей можно закончить. Эта девушка, словно аптекарский сосуд, была наполнена в равных пропорциях: одной четвертью змеиного яда, двумя четвертями желчи, и одной частью дегтя (откуда, как я уверен, и возник такой глубокий цвет волос). Она была по природе своей мстительна, жестока, жутко обидчива и нагла не по годам. Поэтому я решил быть с ней как можно аккуратней и соблюдать правила дипломатии.
- Просьба? – переспросил я.
- Да, простая такая.
- Простая?
- Знаешь, ab altero expectes, alteri quod feceris [лат. – жди от другого того, что сам ты сделал другому]…
- Да, но если только дело не идет о animus injuriandi [лат. – преступный умысел] или чем-то непристойном для гордого англичанина.
- Ну, как сказать… Ты должен украсть ее!
Мне показалось, что сердце мое остановилось, и всё: Мэриэн, гостиная, Небесный Гром, Наполеон и Ватерлоо – всё это поплыло вокруг меня, словно во сне.
- Кого украсть?
- Ни «кого», а «что»!
- Тогда – что?
- Картину…
- Картину?
- Ну да!
- Какую еще такую картину?
- Полотно кисти Герберта Торнотта.
- Из Национальной Галереи Великобритании, что ли?
- Ну… Ты себя, право, переоцениваешь! Да и мастерство мистера Торнотта, как живописца, явно, слишком высоко возносишь. Пока, что Герберт может выставляться разве что в своей комнате.
- Украсть картину из комнаты Герби? Но… Зачем?! Ad vocem [лат. – к слову], он и сам хочет тебе ее подарить.
- Я знаю: подарить, когда он будет просить меня стать его женой, отдавать свою руку и содержимое грудной клетки!
Тут (извиняюсь за каламбур) картина начала прорисовываться. Мэри не трепетала при мысли выскочить за Герберта, а напротив была готова лечь под поезд, если это гарантирует ей безбрачие.
- И причем тут картина? – спросил для верности.
- Боже, как ты глуп, дорогой братец. Картина – это дар, который он принесет свое будущей благоверной. Сам по себе Герберт – олух и трус – не решится на подвиг.
- То есть, если картина Герберта пропадет, он не посмеет сделать тебе предложение.
- Именно.
- Так сказать, будет в панике, и вместо того, что бы признаться в своей любви к тебе, закричит «apage a me, satanas» [лат. – отойди от меня, сатана] и убежит прочь?
- Довольно-таки брутально сказано, но ты верно мыслишь.
Я задумался. Для меня были неновы подобные предложения от сестры – пару лет назад она просила меня украсть у какого-то прохиндея какой-то ценный вексель, но тогда ситуация разрешилась сама собой. Сейчас же я был намерен безотлагательно заявить свое «нет», глядя этой advocatus diaboli [лат. – адвокат дьявола] прямо в глаза.
- Итак, верно ли я тебя понял: ты не хочешь за Торнотта?
- Да, мой туповатый братец, не хочу.
- Так откажи ему, надень на голову его картину, и дай доброго пинка под зад.
Она тяжело вздохнула и закатила к небу глаза.
- Дядя очень хочет, что бы мы поженились. Он там что-то затеял с родственником этого…
- Герберта.
- Да, Герберта. И у его дяди полным-полно денег, земель, акций. А я сама хочу венчаться с Бортоломео.
- Так и скажи об этом.
- Старик не станет слушать. А если я откажу этому писаке и художнику Торнотту, то дядюшка, будь он неладен, лишит меня содержания.
- Ну, не навсегда же. Да, к тому же, есть еще отец, как источник финансовых потоков.
- Я поссорилась с папа' еще вовремя сочельника, и с тех пор не имею возможности получать от него деньги.
Мэриэн посмотрела на меня как-то хитро, словно замышляя какую-то очередную пакость.
- Так что ты должен ее украсть.
- Нет уж, увольте! Я никогда не сиживал в казенных домах, и не хочу начинать эту практику. Если тебе надо – ты и кради.
- А как же дух рыцарства, свойственный всем Ортшоу?
- Остался в средних веках.
- Тебе не составит никакого труда стащить эту мазню.
- И что потом, по-твоему, я с ней стану делать?
- Сожжешь или спрячешь в камере хранения на железнодорожной станции.
Я понял, что спорить бесполезно.
- Довольно! Это какое-то alienatio mentis [лат. – помешательство], целиком, ab ovo usque ad mala [лат. – с начала до конца].
- Вы, Эдвард, вынуждаете идти меня на отчаянные меры.
- О, милая Мэриэн! Умоляю вас – не надо мне угрожать.
- Если картина останется у Торнотта, я передам дяде один интереснейший документ, в котором говорится «об успешном получении денег» за некое заведение под названием «Дедал».
- Э…
- Да. Эта телеграмма пришла сегодня из Лондона. Вы, видимо, просили свого камердинера пересылать вашу корреспонденцию сюда, в «Ортшоу-холл». Так, что неудивительно, что почта обогнала вас всего на десять минут. Я решила придержать письмо у себя, для сохранности, смекаете?
- Кажется, да…
- Так вот, если дядя обнаружит этот документ, он вероятнее всего решит, что вы, Эдвард, стали вполне самостоятельным, и лишит вас содержания. Чуть позже, когда весть дойдет до отца – он поступит так же. Так что, пока ваш клуб – как бы это сказать – набирает обороты, вы влезете в такие долги – страшно представить…
Ноги у меня стали, как ватные, а в голове творился сумбур. Черт, и зачем, зачем я только попросил пересылать мне все письма и телеграммы! Я готов был спорить, что это злополучное письмо: прибыло поездом раньше, пролежало вольготно еще час на стойке у станционного смотрителя, еще полчаса тряслось в сумке местного почтальона – и всё, что бы с разницей в какие-то десять минут попасть не в мои, а в руки этой шантажистки!
- Вы можете сделать это сегодня же! – продолжала она.
- Сегодня?
- Совершенно верно - сегодня! Вечером, проберетесь в комнату художника и возьмете полотно. Горничная доложила мне, что оно стоит свернутое в тубусе около стола.
- И, как простите на милость, я его вынесу? В доме же полно любопытных стариканов. Любой из этих маразматиков первым делом спросит: «молодой человек, а что это у вас?»
- Ну и ответьте, что это картина.
- Нет, это конечно. Но тогда завяжется беседа, от которой не так легко отделаться.
- Это мелочи.
- Мелочи, конечно. Но, когда Торнотт…
- Будем звать его «мистер Т».
- Мистер кто?
- Мистер Т. Для конспирации. Продолжай.
- Хорошо. Когда мистер Т заметит пропажу, он, как и всякий ограбленный, начнет свое независимое следствие. И первый же старикан доложит, что видел меня в коридоре второго этажа с тубусом этого мистера Т!