Проза → Чистое небо (часть 2)
Несогласных не нашлось. Все прекрасно знали, что в одиночку не выжить, даже с полными санями и со стволами в довесок. А поселок… Что тот поселок – скорее всего такие же пустые развалины с занесенными снегом окоченевшими телами мертвецов. Да и взрывной волной наверное все порушило, как и везде…
Это только наверное нам повезло: были в туристическом лагере, в горах – туда ракеты с тактическими зарядами не запустили, тряхнуло только очень сильно когда вся эта ядерная заварушка грянула.
До того как ядерная зима вступила в полную силу, было еще терпимо – было что пожрать, хоть и дожди постоянно эти лились после которых кожа слуплялась и волосы клоками выпадали. А теперь – вечный холод и солнца нет совсем, только сумерки эти. Сейчас главным принципом стало – не останавливаться: ходить от города к городу и жечь все, что горит – лишь бы от холода не околеть.
Один раз нам повезло: в небольшом поселке набрели на почти целое здание. Видать устояло потому, что построили его еще до революции – на совесть построили. В доме была библиотека, не такая как обычно – с приземистыми стеллажами, полными подвалами старых истертых, и уже начавших плесневеть книг – нет! Это была настоящая Библиотека! Библиотека с большой буквы!
Стеллажи из дорогого лакированного дерева и высотой они до самого потолка, а до того метров шесть – не меньше!
Книг тогда понабрали – полные тележки. И непонятно с чего взялись то за книги. До этого видели частенько – валяются, по земле разбросаны, а не брали – все казалось, что ширпотреб какой нибудь. А туда как пришли, так все сразу начали классиков каких-нибудь вспоминать. Кто про Рея Брэдбери говорит, кто начинает разглагольствовать на тему Горького, Достоевского и дальше – вширь, вглубь. И что-то так всем захотелось сохранить частичку разума, мудрости прошлого, что стали сметать с полок все – без разбору. В рюкзаки пихали, у кого тачки были - с верхом накидывали. Ну и читали конечно, как же без этого, но все так – для проформы. Спросит кто – «А читали ли вы такого-то?», и как то стыдно в ответ сказать что нет, не читал.
Но так было поначалу – пока был какой то снобизм что ли. Все ж последние люди на земле – как мы себя сами обозвали. А как зима вдарила, так все наносное посрывало на раз. Забыли про книги, вернее про чтение – книгами хорошо было костры разжигать, чудно легко загорались сухие ломкие страницы и горели жарко – щепа быстро занималась. Вот тогда-то только мы и узнали истинную цену «прекрасному», когда томик за томиком пожирал веселый огонь, и ждал еще – когда ему поднесут на обед Гоголя, или Толстого. Уже через полгода ничего и не осталось от запасов с той библиотеки.
А тут как-то через коллектор проходили. Жратвы – море! Крысы так и снуют между ног – только успевай хватать, вот только жарить не на чем – проводка слишком вонюче горела – нагар противный, а больше ничего в костер и не сунешь. Вспомнил я тогда, что где то у меня на дне рюкзака должна соль быть – я ее никому не показывал, жадничал – это ж один раз покажешь и считай на следующий день уже не крупинки не будет. На привале взял крысу одну, из уже свежеванных: вся в крови – скользкая, склизкая, и к пальцам липнет. Взял ее, а сам в сторонку, подальше от маленького вонючего костерка изоляции – чтобы не видели меня. В рюкзак залез, на самое дно – чувствую, пальцы на бумагу наткнулись. Достал, за пояс сразу сунул, чтобы не мешалось и сам давай дальше соль искать. А потом, когда на свет вышли, посмотрел, что за поясом прячу – Сборник стихов, «Новый мир» называется. Решил, что раз такое дело – чудом книжка уцелела, надо ее сохранить. Читать начал и пристрастился – будто в другой мир проваливаешься, когда читаешь – как будто и не было никакой ядерной войны, нет этого чертового холода, тряпья этого, в которое кутаюсь – постирать бы его конечно, а как? Где? Негде… Хожу как животное, на человека уже не похож, стихами только и спасаюсь…
И ведь главное как стихи то подобраны! Сначала про детство было. Читаю, и словно про меня: вспоминаю, как в школу ходил, как коленки зеленкой мама мазала, как с друзьями от пацанов с соседского двора отбивались. А потом стихи про любовь… Читал, а сердце так и трепетало. Я же толком то полюбить и не успел, то есть была у меня любовь настоящая – крепкая, но не дошла она до «логического завершения» - поехал в турпоход и все – ядерная война… А вот читал те стихи и вспоминал, как мы с Ниной вечером в парке спрятались за кустами: там скамейка стояла – со стороны ее не видно, если только вплотную не подойдешь. Вечер уже был, темнеть только начало, прохладно стало и то ли от нее, то ли от предчувствия какого-то в дрожь бросало. А Нина тогда еще в сарафане была, гулять то днем пошли – когда солнце вовсю пекло, а в сарафане холодно… Она руками плечи обхватила, дрожит вся, а мне ей и дать нечего – сам в одной рубахе. А, думаю, что мне – сдалась эта рубаха что ли? Снял, накинул ей на плечи, и сам быстро в сторонку, а она мою руку поймала, к себе поближе притянула и так тихонько в щеку поцеловала – меня даже в жар бросило.
- Ну раз никто не против – идем к монастырю! – Геннадий посмотрел на компас и уверенно зашагал в сторону, караван послушно свернул следом.
Шли молча, и хоть дорога была недолгой, но эта тишина, постоянные взгляды Геннадия на счетчик Гейгера - давили, время тянулось медленно, неторопливо и все тихонько боялись каждый сам за себя – вдруг фон?
- Все! Пришли! – голос Геннадия был счастливый. Правильно – повезло, допустила нас фон до крова на ночь – не передоз. Я пристально вгляделся вперед, но толком ничего не разглядел – слишком темно уже было, видно было только мрак, а там где должен был быть монастырь - мрак был еще гуще, тверже. Даже непонятно – разнесло монастырь во время тактической бомбардировки, или нет – не видно. Хотя, судя по фону, взрыв был достаточно близко – должно было разворотить.
Подошли к воротам: устояли как-то и стена такая – толстая, в метр, а может больше – кладка старая, уже просевшая вся, не кирпичи – монолит! Я, когда проходил через распахнутые чугунные ворота, не удержался, с благоговением погладил ажурный узор чугунной ковки – красиво!
Никогда до того в монастыре не бывал, только в фильмах видел, а там все больше снаружи показывают. Покажут ворота, как стучится кто-то, вот тебе и весь монастырь... Интересно, какой он на самом деле? Надо будет утром прогуляться – посмотреть.
Геннадий уверенно командовал караваном. Сани загнали за высокую стену – там снега почти не сыпало и не задувало, моя б воля я прям там бы и завалился – устал сильно.
- Ирин! Ирин! – громко кричал Геннадий. – Да где ж ты?
- Тут! – легкий, шелестящий голос из-за саней.
- Бери, что на пожрать отложено с собой, хрен знает, водятся крысы в монастырях или нет. – и тут же его зычный крик в другую сторону. – Володь!
- Чего?
- Факелы бери.
- Да взял уже.
- Молодцом!
В монастырь почему то входили тихо, не шептались, кто-то даже крестился. Я тоже не удержался, быстренько перекрестился, снял с головы тяжелую шапку – чего не делал уже наверное больше года, порой мне казалось, что шапка стала частью меня, корни пустила.
Монастырь оказался совсем не таким как я ожидал. Мне почему то думалось, что тут будут красивые арки, ровно выложенные стены, иконы, лавки – ничего этого не было. А был только камень, и тяжеленные, окованные железными полосами двери. Провел рукой по стене – это не кирпичная кладка, такое ощущение, что коридоры, своды и все вокруг вырублено в цельной скале. Даже окон не было – только коридоры, и холод – наверно холоднее чем на улице, я торопливо нахлобучил шапку.
- Как греться то будем… - особенно хрипло, после нашей драки, просипел Толька. – Камень один.
- Найдем чего-нибудь. – подбодрил Геннадий.
И нашли…
Вышли в огромный зал – свет факелов не мог достать ни до потолка ни до дальних стен. И весь зал в лавках, опять же - каменных, но вдалеке, почти в конце зала, высились хоры, и там же, на стене ряды икон.
- Живем, братва! – крикнул кто-то, все промолчали. Кто глаза спрятал виновато, кто шел как небывало, и только несколько человек бросило гневные взгляды на богохульника.
Собрались прямо там, у хоров. Мужики начали дергать доски с пола, тут же порушили кафедру, но иконы не трогали – не торопились, авось и обойдется. Некоторые, особенно из пожилых, подходили к иконам крестились, кланялись, что то шептали. Одна бабка все ходила из стороны в сторону, суетилась, а потом громко сказала:
- Тут же свечи должны быть церковные, свечей бы. Мне за упокой надо, очень надо.
Другие старухи кинулись врассыпную, чуть ли не ползали – искали, где бы они могли быть - свечи.
- Вот! Нашла! – маленькая сухонькая старушка тащила ящик с тонкими длинными свечами. – В уголочке он был, под лавку задвинули. Насилу и нашла.
Тут же понабежали остальные старухи: свечи хватали жадно, друг друга отталкивали, как свиньи у корыта с объедками. Один старик с гордой осанкой, вклинился в толпу – казалось, что он идет величаво, и суета вокруг его не трогает, легко вышел – в руках одна единственная свеча, подошел к сгорбленной старухе, переломил свечу напополам – половинка старухе, половинка себе. Через пять минут весь иконостас освещался дрожащим светом тонких свечей – наверное все запалили. Зажгли и успокоились, разошлись по своим делам. Только человек пять осталось у икон, среди них и тот старик с гордой осанкой: тихо стояли, друг другу не мешали, губы неслышно шептали молитвы, пальцы сцеплены в истовом желании быть услышанными, прямо как у детей маленьких.
Я не пошел к остальным, собравшимся у большого костра разведенного в купели – чтобы выше горело, но и к богомольцам не подходил. Просто ходил, смотрел на иконы, проносил пальцы над трепетными язычками пламени, они тихонько раскачивались вслед – словно тянулись за рукой, как слепые щенки тянутся за теплым запахом материнского молока.
Большой зал не хотел прогреваться, и даже тем, кто был у костра, не удавалось согреться. В скором времени все доски от хоров и от кафедры обратились в угли. Те же бабушки, которые только что ставили свечи за упокой, стали все чаще оглядываться на иконостас. В конце-концов одна бабка не выдержала. В абсолютной тишине поднялась, сорвала маленькую икону в тяжелом крашеном под золото окладе, подошла к огненной купели. На ее пути встал Толька.
- Мать… Не надо, мать. – его сипящий голос дрожал. – Не дело это, мать – не по божески. Не дело…
- Отойди, урка. – отчаянно жестко сказала бабка, шагнула мимо и бухнула икону в огонь – только искры взметнулись. Люди молча смотрели, как занимается огнем тонкий холст, загорается чуть с синева языками пламени, чернеет, но держится, а потом проваливается выгоревшими кусками в жадный багровый жар углей. Один за другим люди потянулись к иконостасу: срывали полотна, возвращались и бросали поодиночке – словно через ритуал проходили, отрекались что ли. А те, кто стоял и молился, так и стояли – Господь он в себе, а не в иконах…
Мне стало тошно смотреть на этих слепо верующих, и на безмолвно отрекшихся, на тех кто просто сидел и молчал – стало тошно от их лиц, от их запаха. Только сейчас я почувствовал запах, нет, не запах – острую вонь, тяжелую, громоздкую – вонь нескольких десятков уже давно не мывшихся людей, людей укутанных в тряпки, которые к ним наверное уже приросли своей грязной коростой, въелись им под кожу, пустили грязные корни прямо в их души, да какие души… какие у них души…
Я взял одну свечу, ушел подальше, чтобы ни они меня, ни я их не видел. Ушел, уселся на пол, вытащил из-за пояса сборник, тоже грязный, тоже засаленный, тоже провонявший потом, но такой чистый – такой настоящий. Открыл – вот вырванный Толькой листок.
Я – Смерть, я – жнец людских деяний,
Распорядитель вечных снов.
Воздушных замков и основ
Гроза со старых изваяний.
Стих подхватил меня, повел вслед за собой, я словно начал растворяться в его размеренном ритме.
Я – Бог, держатель вечных уз
Столп света, грустной доброты.
Со мной легко идти на «ты»
И разделять свой тяжкий груз.
Слова вели за собой, и уже не понятно, то ли я их читаю, то ли они читают меня, смотрят на меня, становятся мной.
Я – Смерть. Я – Бог. Судья-палач,
Вершитель безнадежных душ.
Играй, оркестр мертвый, туш -
Пусть по Земле несется плач.
Пронзило, слова стали настоящими, настоящей стала Смерть, настоящим стал оркестр мертвый и плач уже погибших – миллиардов погибших, я услышал их плач, почувствовал их горе.
И не кричите, что, мол, с краю -
Слова в развес не продаю.
Одной рукою жизнь даю,
Другой - ее же забираю...
Это его слова… Слова того, кому молятся те у свеч, и прямо в мысли мне полились их молитвы, словно эти пятеро говорили внутри меня, и все что есть вокруг: монастырь, снег, пурга, разрушенные города с армиями мертвецов – все это во мне… только последние строчка стиха и все станет ясно… ясно кто… кто я…
Я – Бог, Я ведаю Я знаю,
Я – Смерть, Я бью и Я караю,
Я – день, Я ночь, Луна и Солнце
Я – Новый мир, Я…
- Гена, начальник, иди сюда. – громко просипел Толька.
- Что там?
- Тут кажись это, кажись Леха представился.
- Как?
- Об косяк! Сам посмотри.
Геннадий подошел. Алексей сидел в нише, привалившись спиной к стене, - сидел ровно, и глаза закрыты как во сне, книжку из рук не выпустил – не умер, уснул, если бы только не мертвенная синева и тонкие иголки инея на неподвижных ресницах.
- Жаль, обидел я его, а он возьми да и кончись. – просипел Толька. – Хороший он был, стихи читал…
- Хороший. – мрачно кивнул Геннадий. – Ты бы его вынес на улицу, а, Толь.
- Хорошо. – Он легко взвалил на свои широкие плечи тело и тяжело зашагал вон из зала, Геннадий проводил его взглядом. Вот хороший же вменяемый мужик, когда понты свои зеканские не гнет.
Геннадий пошел обратно к огненной купели, почти все иконы уже сожгли, и потихоньку начали дергать свечи, которые ставили за упокой, и бросать их в огонь. Геннадий покрутил в руках тоненький сборник стихов и тоже бросил в купель – страницы быстро занялись, почернели, выгнулись, и через минуту от книжки остался только непокорный корешок – вот и все, вот и не осталось больше воспоминаний о Лешке.
С улицы вбежал запыхавшийся Толька и сипло, дико хрипя, закричал:
- Луна! Народ, в натуре – Луна!
На мгновение все застыли, а через секунду, обгоняя друг-друга, бросились на улицу.
На чистом ночном небе светила полная луна, холодными искрами мерцали звезды и было тихо – ветер больше не завывал, не ярилась метель, и только пушистые большие снежинки, как те, которые живут в ярких воспоминаниях детства, медленно кружась опускались на заснеженную землю.
- Слава Богу. – тихо прошептал высокий худой старик с гордой осанкой, а Толька зачем то снял шапку и перекрестился.