Проза → Чистое небо (часть 1)
Уже темнело, но чувствовалось это не столько по небу, и не по свету, а как то больше душой что ли… Стало чуть прохладнее, нежные пальцы ветерка как пальцы несмелого романтика слабыми дуновениями касались лица, а в траве взялись за вечернюю репетицию кузнечики, сверчки и прочая мелкая живность.
Я отвернулся от бескрайней синевы неба за обрывом, посмотрел назад, где вдалеке, за бушующим полем золотой пшеницы темнела уже почти черная кромка леса и ярко горело желтой звездочкой окошко маленькой избы – моей избы.
Я снова отвернулся и снова обрыв. По небу уже заструилась чуть подкрашенная тонким фиолетом бирюза, все ярче разгоралась закатная краснота, заливая червонным золотом далекие луга внизу, у подножия обрыва, а далеко-далеко, почти у самого заходящего солнца, виднелась россыпь невысоких деревенских улочек и оттуда, гулко, словно разливаясь в прозрачном вечернем воздухе доносилось коровье мычание, заунывно скрипел колодезный ворот, а вскоре должен был понестись томно-басовитый звон колокола с церквушки.
Первые звезды проклюнулись на пока еще несмелой синеве, молочный диск луны проявился, расцвел словно из ниоткуда - стало зябко будто бы и не вечер уже, а ночь совсем. Солнце блеснуло последним прощальным багрянцем всполоха и во владения вступила молодая ночь.
Я затянулся вкусной, душистой прохладой, с улыбкой посмотрел на россыпь уютных желтых огоньков там, где в сгущающемся мраке растворилась маленькая деревушка.
Поднялся с начавшего остывать валуна – лавочку бы тут врыть, сидеть было б хорошо, хотя… Нет, лучше пускай как есть – красивее, нельзя красоту почем зря ломать.
Развернулся к домику и побрел через пшеничное поле, которое в темноте, под призрачным светом луны обратилось в океан с бегущими по нему легкими волнами.
Пальцы едва касались тонких колких усиков колосков, пахло почему то солнцем – теплом, пахло, будто не середина лета, а уже осень и колосья пропитались золотым солнечным жаром до самой своей глубины. И вкусно тогда взять горсть мягких мучнистых зерен, сыпануть щедро в рот и жевать…
Свет оконца уже совсем близок, видна тонкая полоска желтизны, пробивающаяся через щель приоткрытой двери – это Она специально дверь не закрыла, хоть и знала, что комарья поналетит. Она помнит: я люблю когда двери ждут, чтобы в них вошли, а не щерятся отвислыми замками и глухо неподатливы рукам гостя.
Дверь тихонько скрипнула, как раз так, чтобы можно было почувствовать возраст, надежность старого бревенчатого дома. Внутри пахло жаром от печки, чуть-чуть дымом, немного пылью от старых тканых еще дорожек, на столе в деревянной чашке стояла толстая оплывшая свеча. Лучше бы конечно лучина горела над резной бадейкой – позапашистее, только вот тускло очень.
Ее уже не было, как всегда впрочем. С самого начала, как только попал сюда: кто то зажигал в доме свечу и разжигал в печи нарубленные мною дрова, стелил громоздкую, с кованной спинкой, кровать, ставил на стол накрытый полотенцем черный чугунок с картошкой, крынку кваса или молока, а иногда и самовар с душистым, пахнущим лесной свежестью, чаем. Вот я и прозвал эту неведомую хозяйку «Она», так как-то проще, спокойнее что ли.
Уселся на тяжелый табурет у стола, откинул полотенце с чугунка – пахнуло горячим ароматом, а одного взгляда на чуть желтую, посыпанную зеленым луком картошку хватило, чтобы понять – какая она нестерпимо вкусная, рассыпчатая.
Есть не стал, накинул полотенце обратно, задул свечу и уставился в окно, туда где ходило волнами пшеничное море, где виднелась черная громада леса, где на небе яркими искрами горели звезды.
Именно тут, именно сейчас я понял, что такое настоящее одиночество, цену его понял. До того в памяти одиночество сплеталось в какой то непонятный клубок из печали, грусти, тишины, а теперь вот, сейчас, сидя у окна и смотря на звезды, я понял, что одиночество – это свобода, свобода от других, свобода от себя старого, свобода от всего – есть только сейчас – есть настоящее, незамутненное осадком дел, мелочной суеты. Только для того, чтобы осознать это, надо начать жить в одиночестве, а не бывать в нем.
В углу завел свою песню сверчок – хорошо… только тянет что-то, давит – нет покоя в душе, как будто завтра не будет, не наступит. А так хочется, чтобы оно было – завтра, а если его и не будет, то пускай тогда эта ночь длится и длится, за спиной потрескивают и постреливают дрова в печи, а где-то в темноте поет свою добрую песню незримый сверчок…
Люблю я приют ваш печальный,
И вечер деревни глухой,
И за летом благовест дальный,
И кровлю, и крест золотой.
Люблю я немятого луга
К окну подползающий пар,
И тесного, тихого круга
Не раз долитой самовар.
А.А. Фет
* * *
Резкий пинок – аккурат по ребрам. И вроде не больно, а дыхание перехватило. Хрипящий, словно гавкающий голос:
- Быстро встал! Жопа примерзнет, чем сидеть будешь?
Следом смех человек пяти, негромкий, осторожный, но все же кто-то сорвался на надсадный кашель и долго не мог остановиться, заходясь хрипом и натужными вдохами, чтобы снова разродиться харкающим кашлем.
Я осторожно двинулся. И ведь вправду – почти пристыл, вон ледок на сальных штанах даже похрустывает. Да и затек весь – это ж сколько я сидел? Отошел то всего ничего, чтобы другие не видели, как стихи читаю, да только зачитался – сон сморил. И ведь сон то какой! Хороший и длинный – словно целую жизнь у леса прожил. В тишине, в одиночестве – только звон колоколов из деревни доносился, не один все же был, люди рядом, под боком, с холма спустись да и иди к ним, только я не пошел, лучше вот так – в покое, в тишине.
- Лех, жрать буш? – я в конце-концов открыл глаза. Все наши собрались у костра, обломки стола уже догорали и кто-то уже подбросил в огонь куски изодранного кресла. А ведь действительно засиделся – уже стемнело. Хорошо что разбудили, а то бы и правда околел. Я торопливо уселся у костра, протянул окоченевшие руки в изодранных матерчатых перчатках к жарким языкам пламени.
- Так будешь жрать, или в общаг пускаешь? – Только покрутил за хвост жаренную на костре крысу.
- Буду конечно, только пальцы гнуться начнут.
- Ну держи… - он с сожаление вздохнул и бросил маленькую тушку с выпирающими ребрами к моим ногам, его глаза голодно блеснули. И тут же, словно пытаясь словами прижать хвост голоду, спросил у Геннадия. – Начальник, мы тут надолго?
- Нет. – Геннадий почесался где-то в глубине под толстым тулупом. – Завтра снимаемся.
- Как? С каких таких щей! Место же козырное, где еще такое найдем? – остальные согласно замычали, закивали головами.
Геннадий уселся поудобнее, упер руки в коленки и командным голосом начал:
- Значит так! Сегодня, пока вы тут дела свои делали… - кто-то возмущенно кашлянул, дела то не свои – на всю общину же старались: крыс ловили, дрова собирали, что полезного в развалинах искали. Геннадий строго оглянулся и, будто ничего не заметив, продолжил. – Значит пока вы тут, я на край ходил – к дороге.
- И че?
- Не чекай. На дороге, значит, собаку встретил.
- Может она блудная? Чего ты думаешь, что со стаей? – не удержался Толька.
- Я на нее кирпичом замахнулся, она отскочила и завыла, а оттуда, ну с перевала, ответили – долго так и голосов дохренища. Вот тебе и вся наука, что шавка не блудная.
- Да-а-а… - протянул Толька. – Дела…
Мужики вокруг костра зашептались.
- А чего только сейчас сказал? – больше из обиды спросил Толька. – Ни подготовиться тебе, ни собраться.
- Я бы и сказал, только ж вы народ дурной, и бабье ваше с головой не дружит. Ор бы подняли, кипиш на всю ночь, а потом с утра, нихрена не спамши, в дорогу – зачем?
Мужики согласно закивали, кто-то громко зевнул, Геннадий тут же вставил:
- И то верно, спать бы надо.
Народ стал располагаться: жались поближе к огню, накрывались истрепанным засаленным тряпьем.
- А куда пойдем-то? – не унимался словоохотливый Толька.
- На север пойдем – там фонит поменьше. – и уже сквозь зевоту добавил. – Спи давай.
Все, кроме смотрящего за костром, уснули. Я незаметно достал из под широкого пояса маленький, с ладошку всего, сборник стихов, зашуршал страницами.
Я не видал Афганистан,
Не слышал вой снаряда рядом,
Но знаю, для тебя он стал
Учителем, сомненьем, адом!
* * *
По глазам ударил яркий солнечный свет, на секунду ослепил – нельзя, это как раз сейчас нельзя. Я отстранился от снайперского прицела СВД, надавил на веки пальцами – сильно надавил, до белых мошек, до тупой боли, открыл глаза – вроде получше. Снова подхватил СВД, припал к окуляру и медленно, в одно за другим, заглянул во все окна дома напротив, быстро перевел ствол в сторону – там, в завалах, тоже могли сидеть и снайперы и простые стрелки. Вроде никого, хотя ведь мог же кто и засесть незаметно – всего не углядишь.
- Чисто. – Негромко бросил через плечо. Ответа не было, только почти неслышно зашуршал камуфляж, да берцы захрустели по бетонному крошеву.
Через минуту все звено вышло на улицу и быстро, короткими перебежками от угла к углу, побежали вперед.
Я следил за ними в прицел, и молился – лишь бы тихо, лишь бы обошлось… нет.
Рявкнуло неожиданно: замыкающий звена припал на одно колено, его тут же подхватили остальные и стремительно бросились к развороченным в щепу дверям разбомбленного дома, им вслед грянул второй выстрел, но бестолково – только брызнуло бетонным крошевом из стены.
Второй раз зря стрелял. Первый то выстрел я не заметил откуда, только ориентировочно, а вспышку второго увидел отчетливо, да еще и блик от прицела.
Навелся, секунда, короткое замирание, упругий курок – выстрел.
Чувств не было, уже привык карать и воздавать по заслугам, а если и не по заслугам… работа у меня такая.
Снова навел прицел в то же окно: уже никого, только стена позади вся заляпана – есть попадание. Убедился, сразу перехватил СВД и бросился бежать на другой этаж, в квартиру через лестничную площадку. Конечно, скорее всего, снайпер был один, но рисковать не стоит. Было уже раз, подфартило, поучили – поленился сбегать и получил плюху в бронежилет. Убить не убило, но синяк во всю сиську и тупую боль при каждом вдохе получил сполна – такие уроки не забываются.
СВД на подоконник, глаз к окуляру, медленно из стороны в сторону – вроде спокойно. Ствол на плечо быстро вниз и бегом, ныряя из стороны в сторону, прямиком к тому подъезду где засели наши.
Влетел в развороченный подъезд на всех парах, плечом в косяк врезался, упал перевести дыхание. И только тогда, когда адреналин пробежки по простреливаемому пространству перестал бухать в ушах, я услышал сдавленный вой.
- Как вы?
- Димку в колено сняли – не боец.
- Совсем?
- Совсем. Домой поедет. – «хорошо, что живым» - промелькнуло в мыслях. – А как тот?
- Тот кончился.
- Молодец. – непонятно, то ли я молодец, что сострельнул чеха, то ли тот молодец, что кончился.
- Подъезд чистили?
- Нет, и не будем – не укладываемся.
- Ты хочешь, чтобы я его СВД чистил?
- Димкин калашом брезгуешь?
- Запамятовал… Сейчас выходите?
- Да. – он докурил сигарету, бросил под ноги окурок. – Сейчас.
Я подошел к стонущему Димке. Колено ему уже перебинтовали, а судя по масляному блеску глаз, еще и обезболили.
- Больно? – он кивнул, застонал сквозь тонкую линию плотно сжатых губ. Жалко конечно парня – ногу бы не отрезали.
Я взял автомат, вытащил из Димкиной разгрузки запасной рожок – может пригодится, обернулся к остальным:
- Я наверх. Точку займу – крикну.
Непривычно одному идти. Снайпер - привык по чистому ходить. Если бы не спешка… Обычно свобода маневра полная: знай себе – носись по всему подъезду, а тут… Идти было страшно. И вроде знаю – вероятность, что встречу кого – ноль на минус, а все же страх скребется в душе острыми коготками. Иду тихо, крадусь прям, а надо бы поскорее – мужики на старте, ждут.
Второй этаж, двери у всех квартир выбиты, у одной так и вовсе в дверном проеме пусто, только рваные там где были петли – туда, а дальше по схеме: окно, СВД, окуляр, окна, крыши, завалы…
Есть! Краем глаза ухватил движение – медленно назад… Темно больно, не видать ни хрена. Замер, сердце отстучало пять бесконечно долгих ударов – движение!
Ба, да это ж негр! Наемник – мать его! Мартышка! Нет, брат, ты у меня помучаешься, просто так я тебя не отпущу, наемников надо карать крепко и с душой.
До рези вглядываясь в окуляр, приметился, тугой курок – выстрел! Все – кишок нет, - это ему часов пять поорать, а может и того больше, но не жилец – это по любому.
Сразу, словно по команде, из подъезда выскочили остатки звена и в открытую побежали вперед. Вот ведь идиоты! Я же сказал – по команде! Мне сейчас и позицию не сменить, пока они не спрячутся.
Я перескочил к соседнему окну – хоть какая-то перемена позиции. В прицел смотреть не стал – может свезет, блик засеку…
Звено только стало подходить к завалу порушенного взрывом дома, как из развалин раздалась сухая трескотня очередей.
Вот ведь чехи – окопались! Грянул черный взрыв гранаты.
К прицелу… Вот один – только лысую макушку и видно. Выстрел.
Так, оттуда дым валит, - точно стрелок засел. Не видно за торчащей из завала дверью, ну ничего – тут он должен быть, за этой доской. Выстрел.
Следующий… Ну где же ты, сволота. Ведь как огрызаешься знатно – с РПК. А, вот ты где, красавец! Ножку то видно - экаж ты раскорячился. Выстрел.
Стрельба стихла, только раненый в ногу орал. Это ненадолго: наши ребята тертые – живым не оставят.
Одиночный выстрел, странно, а я думал дорежут…
В наступившей тишине тихо, еле слышно, прорезались мягкие крадущиеся шаги из подъезда. Вот невезуха, значит был тут кто-то.
СВД к стеночке, в руки автомат и тихо-тихо поближе к высаженным дверям сбоку – чтобы сразу его, как только сунется, отоварить.
Уже подходит, шаги замерли, прислушивается наверное. Сперва ствол – СВ-99 с глушаком даже, тоже снайпер – коллега, следом руки, вот и сам заглянул – очередь!
Его отбросило и сразу за ним в дверной проем сунулась рука с АПСом, очередью, сука, стрелял – почти все в бронник ушло, шею чуток обожгло, отбросило меня на спину. Вскочил, стрелок с АПСом влетел в дверь, я нажал на курок первым – здорового чечена отбросило к стене, всего красным расхристало.
- Два. – я опустил автомат, почему-то качнуло, в глазах потемнело. Почему холодеют руки? Почему так жарко шее? Потрогал – жарко, липко… На руку смотреть не стал – и так все ясно, получил и я свою кару.
Пошел вниз, к Димке, а то страшно одному…
Не дошел, упал, скатился вниз, но уже не чувствовал боли. Как в черном тумане увидел Димку: лицо спокойное, остекленевшие глаза смотрят в мертвую бесконечность, рядом с перерезанным горлом натекла черная лужа.
Уже не страшно… закрыл глаза.
Я не видал Афганистан,
Не знаю, к счастью или к горю,
Но мысль одна у нас с тобою
Стучит в висках как барабан:
Не повторись Афганистан!
Но он пришел, как в страшном сне:
И выпал час мне быть в Чечне.
Там снова ярость главарей,
И снова слезы матерей,
И снова мозг как барабан:
Не повторись Афганистан!
Беккер Владимир Михайлович
* * *
Просыпался так, словно и не спал вовсе. Как же я это опять задремал? Вроде прочитал всего ничего – одну страницу только.
- Лех, чего читаешь? – я быстро сунул книжицу за пояс, но Толька уже просек. – Ты эта, не прятай, че жилишь то? Да закеж – не отыму.
Я, нехотя, потянул книжку из за пояса, Толька резко ухватился за чуть показавшийся уголок и быстро выдернул сборник.
- Эх ма! Брат, ты че эту муру читаешь? За какие килем оно тебе надо? К бабам клинья подбивать решил? Ну давай, скажи – к бабам, да?
- Нет. – зло буркнул я в ответ.
- А зачем тогда? А! – он показушно хлопнул себя по лбу. – Понял! Счас, продемонстрируем!
Он плюнул на палец, демонстративно перелестнул страницу и одним резким движением выдрал последний лист. Я мгновенно, без мыслей, врезал ему по заросшей скуле - Толька уселся на жопу.
- Ты чо, брат, попутал чель? – он угрожающе набычился. – Так мы это поправим!
И резко, с места, бросился на меня. Я не уворачивался, а сразу ухватил его за горло и словно там – во сне, когда ждал у дверного проема, почувствовал холодно и отстраненно – сейчас убью, покараю.
Он уже хрипел, в горле что-то надсадно хлюпало, я чувствовал, как под пальцами, что-то тихо начинает похрустывать, смещаться – секунды до смерти.
- Прекратить! – грянул крик Геннадия и тяжелый удар сбросил меня на промерзшую землю. – Что ж вы, дебилы, творите!
Он схватил хрипящего Тольку за шиворот, одним движением поставил его на ноги и тут же отвесил кулаком в живот.
- Толька – гнида! Знаю, твоих рук дело! Еще раз и валишь отсюда нах!
Толька его не слышал: он валялся скрючившись на земле и тяжело, с надрывом заходился в кашле, из уголка рта тянулась пузыристая кроваво-красная слюна.
Геннадий шагнул ко мне. Я как-то разом обмяк, пропала былая решимость. Он посмотрел на меня сурово и тихо сказал:
Ладно он – зекан гнилой, а ты то, Алексей… - развернулся и пошел на улицу, остановился, обернулся. – Через час выходим.
Я поднял с занесенного ледяной крупой пола тонкий сборник, огляделся по сторонам – вырванный листок прибило сквозняком к искореженной арматурной сетке, торчащей прямо из бетонного пола. Я скоро подхватил и его, бросился следом за Геннадием – на улицу. Там, как всегда, бушевала метель, сквозь непроглядное ватное одеяло облаков просачивался сумрачный свет солнца. Остальные еще даже не вышли, чувствовалось, что из безветренных руин народ повыползает в самый раз к отходу.
Под холодными ударами шквального ветра между нагруженными санями ходил только Геннадий. Он по-хозяйски проверял узлы креплений, кое где подтягивал веревки, закреплял полощущиеся на ветру брезентовые чехлы.
- Чего стоишь? – он даже не оглянулся. – Помоги. Вот здесь держи, да крепче ты держи! Ага, вот.
- Гена… - начал я несмело.
Он остановился, повернулся ко мне и серьезно, чеканя каждое слово, произнес:
- Это ваше личное дело. Я рад, что ты его отоварил, но если это повторится, я должен буду принять меры. Ты понял?
- Да. – я виновато кивнул.
- Хорошо. Забыли. Пошли провиант проверять.
Народ, как я и думал, собрался только за пять минут до выхода. Когда мы уходили из развалин бывшего города, уже явственно слышался вой стаи, а стая – это смерть…
- Па-а-ашли! – зычно крикнул Геннадий.
Все ухватились за лямки саней и неспешно, экономя силы, зашагали вперед. Без лямок шло только охранение со стволами и сам Геннадий впереди. Он поглядывал то на часы, где у него был еще и компас, то вглядывался в маленький квадратик сложенной карты, а то и доставал из кармана счетчик Гейгера и с тревогой бросал на него короткий взгляд.
Сумрачный свет спрятавшегося за вечными облаками солнца стал тускнеть, гаснуть, темнота вокруг сгущалась, становилась ощутимой, вязкой.
Геннадий остановился, обернулся к каравану и, как всегда громко, заговорил:
- До поселка сегодня не дойдем – не успеем. – вдоль каравана пронесся недовольный гомон. – Но левее раньше был монастырь. Это близко. Предлагаю идти туда, но предупреждаю – там фонит.
Толпа притихла. Непонятно, что хуже: то ли околеть ночью от холода, то ли подхватить облучение, если монастырь окажется слишком близко к эпицентру.
Геннадий вскинул руку, взгляды вновь обратились на него:
- Я предлагаю идти в монастырь. Если мы пожгем ночью скарб, все одно – уже не живем, а так – есть шанс. Если кто-то не хочет – силком не потащу. Уйдете со своими санями.
Автор: Волченко Павел Николаевич